Ярослав Козлов (yroslav1985) wrote,
Ярослав Козлов
yroslav1985

Categories:

Нелидов Н.Д. Июльское возстание большевиков. (Отрывок из воспоминаний)

Оригинал взят у Az Nevtelen в Нелидов Н.Д. Июльское возстание большевиков. (Отрывок из воспоминаний)
Нелидов Н.Д. Июльское возстание большевиков. (Отрывок из воспоминаний). // Возрождение. Париж, 1955. №47, с. 120-126.

{с. 120}
«Постольку — поскольку» и что от этого получается.

   3-го июля 1917 года на окраинах Петрограда началось первое выступление большевиков...
   Преображенский резервный полк, только что развернутый из запасного батальона Л.-гв. Преображенского полка, находившегося на фронте, полностью остался верен Временному Правительству, и командир его, Полковник Шоманский, ждал лишь приказания выступить для подавления возстания. Казармы полка помещались на Миллионной улице у Эрмитажа совсем рядом с Дворцовой площадью, где находился Зимний Дворец и Штаб Петроградского Военного Округа.
   Утром 4-го июля, когда после почти безсонной ночи офицеры пили в столовой Собрания кофе, пришел адъютант Главнокомандующего Петроградским Округом, генерала Половцова, корнет Масленников и на вопросы, как обстоят дела, разсказал, что положение — безнадежное, что почти все воинские части перешли на сторону большевиков, что Совдепу никто не верит и слушают лишь большевиков в лице Троцкого.
   Как раз в один из этих дней Троцкий произнес свою знаменитую фразу, ставшую потом нарицательной: «Вы — краса и гордость русской революции». Эти слова были обращены им к матросам, дабы их успокоить, так как они чуть не убили, вышедшего к ним, Чернова. Это было первое выступление Бронштейна, обратившее на него внимание широких кругов, знавших до того лишь Ленина, Крыленко, Семашко, Коллонтай, как уже известных вождей большевиков, а тут засияла еще одна новая «красная звезда».
   На пессимистические слова Масленникова, Шоманский заявил ему, что он ошибается, т.к. Преображенцы готовы выступить в любую минуту против большевиков, да и казаки стоящие в столице не откажутся. Масленников безнадежно махнул рукой и ушел.
   Дело в том, что в Петрограде стояли тогда 1-ый и 4-ый Донские казачьи и 9-ый запасный кавалерийские полки, прекрасно настроенные, всегда равнявшиеся на наш полк. Телефонная связь с этими полками уже имелась, а теперь к ним послали членов полкового комитета, чтобы вместе выступить, для чего им надлежало прибыть на Дворцовую площадь. Половцова, конечно, поставили в известность и стали ждать. К 1 часу дня был получен ответ, что казаки и 9-ый полк уже собираются и скоро прибудут на площадь.
   Миллионная улица была по-прежнему пустынна, лишь изредка проезжали автомобили с вооруженными людьми; мы, как ни в чем не {с. 121} бывало, смотрели на них и на вопросы, отчего не выступаем, уверяли, что полк давно уже выступил, оставив только охрану.
   Около 3-х с половиною часов дня послышались ружейные, а потом даже орудийные выстрелы... В 4 часа дня на Миллионной появилось несколько казаков, примчавшихся, сломя голову, с донесением, что на Шпалерной улице их полк был неожиданно обстрелян большевиками и что несколько казаков было ранено и убито, что казаки тоже стреляли и даже из орудия.
   Казачьи сотни после этого стали быстро собираться в назначенные им места и Дворцовая площадь скоро представила собою вооруженный лагерь. Казаки были страшно озлоблены на большевиков тем, что потеряли 2-х убитых и озлились, что чуть не потеряли своего орудия, так как от неожиданного нападения вначале произошла, было, паника. Поэтому они, очень медлившие вначале, теперь энергично торопили с открытым выступлением против большевиков.
   Было решено не пропускать больше ни одного автомобиля и всюду были выставлены заставы, оцепившие, таким образом, весь район Дворцовой площади. Кроме того, были посланы гонцы в «нейтральные» полки с предложением присоединиться к собранным на площади полкам.
   Не знаю, отдавались ли какие-либо приказания Половцовым, ибо все вышеуказанные распоряжения были отданы мною с ведома, конечно, Шоманского, по совместному решению с офицерами и членами комитетов казачьих полков. От 9-го запасного кавалерийского полка при штабе Преображенцев находился ротмистр Гершельман; от казачьих частей почему-то у нас никого не было.
   Вскоре представился случай захвата большевистского автомобиля. На Миллионной улице показался грузовик, битком набитый матросней; спереди стоял в гордой позе огромный детина с наглым лицом. Грузовику дали проехать мимо казарм, через Зимнюю Канавку, и у Эрмитажа внезапно остановили. Какой-то Преображенец немедленно сбил ударом кулака стоявшего впереди матроса, а прочие солдаты и казаки занялись другими, пустив в ход нагайки.
   Донося о каждом происшествии или нашем мероприятии в Штаб Округа, мы не получали даже и теперь оттуда никаких от него инструкций. Около 7 час. вечера в полку состоялось маленькое «совещание». Решили пока никуда не двигаться, а лишь оборонять занятый район.
   После совещания я сидел в Собрании и разговаривал с пришедшим ко мне англичанином, г. Гольдингер. Вдруг вбегает вольноопределяющийся Татищев и докладывает, что из редакции газеты «Правда» выносят массу тюков с литературой. Редакция находилась невдалеке, на Мойке. Я предложил Гольдингеру сопровождать нас с Татищевым. Втроем мы направились в «Правду». Войдя в контору, мы увидели там несколько человек, спешно упаковывавших газеты. Объявив им, что они арестованы, я вышел со спутниками на подъезд и попросил Гольдингера сходить к Половцову за инструкциями, а Татищева послал в полк за караулом, оставшись сам на месте, как бы «на часах».
   Тем временем «арестованные» тоже вышли на крыльцо и в дерзких выражениях (с еврейским акцентом) заявили мне, что я не имею права совершать насилие. Вдруг, ко мне подскакивает какой-то тип, стоявший ранее встороне, выхватывает огромный револьвер и... наводит его на «Правдистов»! — Когда я увидел выхватываемый револьвер, я, {с. 122} будучи уверенным, что «тип» хочет поддержать большевиков, в свою очередь выхватил свой пистолет. Каково же было мое удивление, когда «тип» оказался моим защитником, ставшим разносить «Правдистов» за некорректное отношение к офицеру. Это был рабочий типографии, эс-эр по убеждениям. Затем подошел еще один неожиданный защитник — хромой человек, оказавшийся сотрудником «Петроградской Газеты», и предложил помочь охранять «Правду».
   Минут через 10 вернулся Гольдингер и разсказал, что Половцов просит меня сейчас пока ничего не предпринимать против «Правды», ибо ночью редакция будет «уничтожена». Такое распоряжение Половцова очень не понравилось моему защитнику-рабочему, сказавшему, что «нерешительность начальства действует разлагающе на рабочих:— мы ищем силы, а до сих пор видим лишь полумеры». Тут пришел Татищев с караулом, который и занял редакцию.
   Утром 5-го июля положение в городе начало улучшаться. Нейтральные полки уже не пускали к себе агитаторов, и деятельность большевиков постепенно стала уходить на окраины, хотя в центре они продолжали занимать Петропавловскую крепость и дом Кшесинской, что у Троицкого моста, да по городу проезжали вооруженные машины.
   Нужны были решительные меры, дабы окончательно ликвидировать выступление.
   Тогдашний Министр юстиции, П.Н. Переверзев, и его секретарь, И.П. Бессарабов, должны были тогда же опубликовать тайные документы, касавшиеся преступной деятельности за-границей — Ленина, Троцкого, Козловского, Коллонтай и др. Все, кто знал об этом, с нетерпением ждали опубликования, ибо значение этого акта могло быть огромно. Массы могли еще быть переубеждены, но судьба судила иначе.
   Тем временем Половцов, связанный по рукам и ногам контролем Совдепа в лице Гоца, не решался на активные действия.
   В 6 час. вечера, когда мы только-что сели обедать, в собрание приходят Половцов и Гоц и просят г.г. офицеров в комитет сейчас же переговорить с ними по важному делу. Пришли в кабинет Шоманского, куда пришел и полковой комитет. Дело заключалось в том, что днем один из наших патрулей узнал в проезжавшем на автомобиле — Каменева-Розенфельда, видного большевика, и, арестовав его, препроводил в штаб. Через некоторое время какой-то полковник вывел его из штаба (Штаба Округа на Дворцовой площади) и хотел, усадив в автомобиль, увезти. Но это заметили казаки и автомобиль был моментально окружен. Раздались негодующие крики. Какой-то солдат замахнулся на Каменева прикладом, желая его прикончить. Но полковник успел оттолкнуть Каменева, чем, очевидно, спас его, и диким голосом, подражая, очевидно, Керенскому, выкрикнул нелепую фразу:— «Прочь, взбунтовавшиеся рабы!». Я находился тут же и бросился к полковнику, дабы потребовать к ответу, но выбежавшими из штаба офицерами и полковник и Каменев были уведены во внутрь. Я приказал следить за входом и хотел идти к Половцову, но меня куда-то отозвали.
   Разсказав суть дела, Гоц произнес еще целую речь о ненадобности насилий, об отрицательных сторонах вооруженной политической борьбы, защищая метод борьбы исключительно словом, и закончил свои слова обращением к Преображенцам с просьбой дать согласие на освобождение Каменева.
{с. 123}
   Шоманский заявил ему, что Каменев находится не в его, Шоманского, ведении, а в распоряжении Штаба Округа и что решить его судьбу зависит всецело от Главнокомандующего, ген. Половцова; Преображенцы же привыкли подчиняться приказаниям своего начальства. Если же Гоцу желательно знать мнение полка по этому делу, то оно как раз противоположно взглядам Гоца:— необходимо арестовать всех большевиков. После этого Половцов и Гоц ушли...
   Через 15 минут на площади поднялось невообразимое волнение по поводу того, что Преображенцы будто бы выпустили Каменева. Ко мне прибежали солдаты и просили скорее пойти на площадь и разъяснить волнующимся, в чем дело.
   На площади была суматоха. Более тысячи человек что-то кричали, размахивали оружием. Протиснувшись к стоявшему у штаба автомобилю, я взобрался на него и, окинув взглядом толпу, поднял вверх, в знак внимания, руку. Увидев Преображенского офицера, толпа моментально смолкла. Я начал говорить. Объяснив обстоятельства освобождения Каменева, я заявил, что Преображенцы оскорблены тем, что их могли заподозрить в освобождении большевика и бросить упрек в содействии этому и что мы сами возмущены мягкостью и двуличной политикой Совдепа, связавшего по рукам и ногам Главнокомандующего, и что нужно просить ген. Половцова прекратить колебания, чтобы во главе верных войск вырвать с корнем большевистскую заразу. Уже в начале моих слов стали раздаваться одобрения, а затем толпа заколыхалась, в воздух поднялись шашки, винтовки и раздался общий крик: «Преображенцы, спасайте Россию! Капитан, принимайте командование, ведите нас вперед! Долой Совдеп! Смерть Ленину!»
   То, что я переживал тогда, возвышаясь над толпой и владея ею, я никогда не забуду. Тысячи мыслей успели промелькнуть у меня в голове.— Действительно, став во главе верных войск, раздраженных постоянным вмешательством Совдепа и его преступными интригами, опубликовав документы о Ленине, можно было в корне изменить настроение масс, в корне уничтожить зародыш большевизма; можно было поддержкой армии укрепить власть Временного Правительства, свести на нет влияние Совдепа, разогнав его заодно с большевиками силою штыков, и, наконец, остановить разложение в гарнизоне Петрограда, этом очаге заразы всей страны. Потом могли открыться и более серьезные перспективы... Все эти переживания длились каких-нибудь несколько секунд. Оглянувшись кругом, наэлектризованный общим подъемом, я решился уже встать во главе военного бунта, но в это время мой взгляд упал на одно из окон штаба, в котором я увидел бледное лицо Половцова. Законный Главнокомандующий, храбрый офицер, неужели теперь он не сбросит с себя иго Совдепа, неужели он не поймет все то, что можно теперь сделать? Ведь, стоит ему выйти к войскам и отдать твердое приказание,— за ним все пойдут и военный бунт превратится в законное выступление против изменников Родины.
   Я поверил в Половцова и обратился к собравшимся с призывом слушаться Главнокомандующего, добавив, что он поведет нас... Опять раздались крики:— одни кричали, что пойдут за Половцовым,— а другие, что пойдут лишь за Преображенцами, за мной.
   Я напряженно ждал выхода Половцова — все, что происходило, он не мог не слышать. Но мои расчеты были напрасны. Он не вышел...
{с. 124}
   Удрученный, разочарованный в личности Половцова, я упрекал себя в наивной вере в людей. Однако, момент был упущен. Тем временем посыпались, как это бывает, в разнобой многочисленные советы. Кто-то начал говорить, что нужно собрать сюда нейтральные полки и тогда двинуться всем вместе на ликвидацию большевиков. Затем еще несколько голосов пробовали еще что-то советовать. Толпа продолжала глухо волноваться, но первоначальный порыв уже прошел.
   Подошедший ко мне Татищев посоветовал созвать гарнизонное собрание, т.е. представителей всех полков и, соответственно выяснившемуся настроению, предпринять что-нибудь. Дабы успокоить глухое недовольство, я снова взобрался на автомобиль и предложил немедленно собрать делегатов от всех полков и воинских учреждений, разумеется, кроме тех, кто выступил с большевиками. Это немного успокоило толпу и во все концы столицы полетели приглашения.
   Доложив об этом Половцову, принявшему такую новость с недовольным видом, я ушел в казармы доложить о всех происшествиях Шоманскому. Обходя потом помещения полка, всюду слышал разговоры, что напрасно я не повел войска, не арестовал штаб, не разогнал Совдеп силою оружия.
   Начался съезд делегатов. Собирались в столовой нашего офицерского собрания. Небольшое помещение едва вмещало всех делегатов, которых собралось около ста человек. В 11 часов было зарегистрировано представительство до 30-и различных воинских частей. В полночь Шоманский открыл собрание, предложив избрать председателя и секретаря. Избранными оказались капитан Скрыпицын (председателем) и вольноопределяющийся Курдиновский (секретарем):— оба Преображенцы.
   Еще перед заседанием, я и сотник 4-го казачьего полка (фамилию не помню) выработали, как то было принято в те времена, резолюцию, главными пунктами которой были:— немедленная ликвидация силой оружия выступления большевиков; арест и предание суду всех лидеров их партии; немедленное разоружение, так называемой, «красной гвардии» (тогда впервые создались отряды вооруженных рабочих); введение Гарнизонного Совета, как постоянного учреждения (в противовес Совдепу) и еще ряд менее важных пунктов. Эта резолюция, по тем временам, была очень смела, т.к. тогда все делалось «постольку — поскольку» и прямых решений никогда не выносилось.
   Только что заседание началось, как отворяется дверь и входят члены ЦИК-а (центральный исполнительный комитет Совдепа) Войтинский и Авксентьев. Хотя их никто не звал, все же пришлось терпеть их присутствие. Как потом выяснилось, Совдеп очень встревожился событиями на Дворцовой площади, и Войтинскому была дана задача направить наше совещание по нужному Совдепу пути. Председатель предложил заслушать докладчиков. Я встал, прочем заготовленную, как было указано выше, резолюцию и пояснил ее. Речь сотника была аналогична моей. Нашей общей преображенско-казачьей резолюции собрание горячо аплодировало и со всех сторон раздавались шумные приветствия. Затем начались речи «за и против». «За» говорили два казака и товарищ председателя Георгиевских кавалеров Подкладчиков (Л.-гв. Измайловского полка), впоследствии изменивший и перешедший к большевикам (ноябрь 1917 г.). «Против» возражал Войтинский, изобилуя в своей речи {с. 125} выражением «постольку — поскольку». Когда он кончил, слово было предоставлено снова авторам резолюции. Слово взял сотник. Говорил он недолго, но горячо, проводя параллель между политикой «постольку — поскольку» и действиями прямыми и честными, указав, что колебаниям должен быть положен конец, а Совдеп необходимо лишить возможности политических интриг против здоровой части войск и Правительства.
   Когда казак-офицер окончил свое заключительное слово, одобрениям не было конца, а кругом раздавались крики о том, что «довольно Совдепу править нами и укрывать большевиков». Тогда Войтинский, приняв театральную позу, заявил, что Совдеп больше не колеблется. И протянув руку к окну, явно разсчитывая на эффект, воскликнул: «Когда я произношу эти слова, уже по улицам столицы безшумно (!) движутся верные солдаты.— Сегодня ночью в Петроград прибыла 1-я кавалерийская дивизия, вызванная нами для подавления мятежа!»
   Но искомого Войтинским эффекта не получилось. Наоборот, делегаты верных долгу частей приняли эту новость, как выражение недоверия к этим частям, и на Войтинского обрушилось возмущение собравшихся:— «За кого же вы нас принимаете? Отчего нас боитесь? Почему не доверяете?» Особенно волновались казаки, кричавшие, что большевики пролили их кровь казачью, а Совдеп этому только радовался, и теперь приводит для защиты новые части, так как боится справедливой казачьей расправы с большевиками! Председателю едва удалось успокоить разбушевавшееся собрание, как пришел (первый за три истекших бурных дня) приказ, гласивший, что с разсветом начнется разоружение большевиков.
   На этом собрание закончилось; все поспешили по домам, ибо было уже 3 часа ночи, а в 6 утра должно было начаться выступление.
   Интересно отметить, что во время заседания являлись делегаты из большевизанствующих полков и были очень обижены, когда швейцар неизменно просил их удалиться.
   На разсвете 6-го июля Преображенские роты двинулись в поход.
   Я наблюдал действия против Петропавловской крепости, вместе с Князем Игорем Константиновичем, из садика Мраморного дворца.
   У Летнего сада расположилась батарея, готовая каждую минуту открыть огонь.
   В садике дворца стояла рота Л.-гв. Петроградского полка, настроенная определенно большевицки.
   Троицкий мост до 8 ч. утра был, как пустыня. Лишь в девятом часу по нему двинулись редкие цепи самокатчиков и в это время, со стороны Зоологического сада, кончив обход, пошли в наступление Преображенцы.
   Большевики все время перебегали от дома Кшесинской к крепости. Наконец, в 10 часов крепость сдалась Преображенцам.
   Несколько матросов, еще ранее взятых в плен и сидящих в Мраморном дворце, лицемерно спрашивали петроградцев о том, когда же первых разстреляют и петроградцы начали волноваться, явно сочувствуя матросам, но боязнь наказания все же заставила их отвести арестованных в штаб.
   За день, 6-го июля, многие видные большевики были арестованы. Ленин же скрылся еще ранее (кажется 2-го или 3-го числа), причем это произошло так.
{с. 126}
   В Таврическом дворце (Совдеп) стоял караул Преображенцев. Неожиданно в караульное помещение входит Ленин и спрашивает караульного начальника, как выйти в сад; тот, не видя в этом ничего особенного, указывает выход. Ленин уходит, а через десять минут караул узнает, что ищут Ленина, дабы арестовать. Бросились в сад, но поиски остались безрезультатными. 7-го числа была назначена следственная комиссия, куда я вошел членом, для разбора дела о выступлении.
   9-го я подал рапорт о выходе из нея, ибо девять десятых виновных признавались невиновными.
   Репрессий никаких не последовало; разоружили лишь 1-ый и 2-ой пулеметные полки и даже таких негодяев, как прапорщик Семашко, выпустили на свободу. Министр юстиции Переверзев был уволен Керенским от должности за то, что хотел опубликовать документы о Ленине и Ко.
   С этого момента в отношениях солдатских масс (петербургский гарнизон) к Керенскому произошел резкий перелом. От него, боготворимого почти всеми в то время, ждали энергичной ликвидации большевичества, ждали, что он поднимет престиж власти правительства,— но на деле все вышло иначе.
   Единственный, высокий порыв войск в самом центре разложения армии, ничем не поддержанный, быстро угас и апатия овладела всеми. Начались разговоры о том, что зачем же мы усмиряли большевиков, раз их выпускают безнаказанно; отчего нам не дают своего органа управления (Гарнизонный Совет), и позволяют рабочим блюсти наши интересы, что это показывает, что нам не доверяют; а если это так, то зачем же нас держат на службе — нужно ехать по домам — пускай делают демобилизацию.
   И надо признать, что июльское возстание 1917 года было первым, на всю Россию, моральным успехом большевиков.

Tags: июльское дело 1917 г.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment