Ярослав Козлов (yroslav1985) wrote,
Ярослав Козлов
yroslav1985

Categories:

Шестернин С. П. Реализация наследства после Н. П. Шмита и мои встречи с Лениным.

С. ШЕСТЕРНИН

РЕАЛИЗАЦИЯ НАСЛЕДСТВА ПОСЛЕ Н. П. ШМИТА И МОИ ВСТРЕЧИ С В. И. ЛЕНИНЫМ

продолжение, начало http://yroslav1985.livejournal.com/145347.html

Возвращаюсь, однако, к прерванному рассказу.
Скоро комната стала наполняться незнакомыми мне людьми, среди которых, как я узнал впоследствии, были 18-летний юноша Алексей Павлович Шмит (брат покойного Николая Павловича), его попечитель помощник присяжного поверенного Андрей Федорович Линк и зачем-то приглашенные им помощники присяжного поверенного А. М. Гинзберг (ныне умерший) и М. Л. Сухаревский. Был еще возле Лннка студент-юрист И. Л. Ашпиз. Таким образом попечитель Линк приехал зачем-то с целой фалангой молодых юристов.
На нашей стороне кроме Владимира Ильича, Таратуты и меня был еще Д. С. Постоловский.
С тех пор прошло более 25 лет, и потому нельзя припомнить, что говорил каждый из них. Помнится мне, что Линк, Гинзберг и Ашпиз как-то особенно горячились.
Юридически дело о наследстве обстояло так.
По тогдашнему закону имущество после покойного Шмита должно было перейти или к несовершеннолетнему его брату Алексею, который до своего совершеннолетия (т.-е. до достижения 21 года от роду) мог распорядиться имуществом только с согласия своего попечителя и сиротского суда, или же, в случае отречения Алексея от наследства, имущество должно было перейти к сестрам покойного — к Екатерине Павловне и Елизавете Павловне — в равных частях.
В том и другом случае мы, представители большевиков, должны были иметь полную уверенность, что наследники передадут нам полностью полученное ими наследство. Но в данном случае у нас не было этой уверенности: юноша Алексей Шмит был молод, политически в то время совсем не определился и, естественно, находился под влиянием своего попечителя Линка. А Линку мы все, особенно Владимир Ильич, не доверяли: он любил широко пожить и ранее, до совещания, распространялся на ту тему, что теперь-де реакция, и лучше всего деньги Шмита истратить на издание легальной с.-д. газеты или даже толстого журнала с большевистским уклоном, а его друзья говорили о культурных предприятиях, которым будто бы особенно сочувствовал покойный Шмит. Возможно, что под видом пожертвования на «культурные цели» или расходов на журнал часть капитала уплыла бы к меньшевикам. Впрочем, здесь, на совещании, Линк и его товарищи в общем уже не возражали против передачи капитала в непосредственное распоряжение партии, но все-таки во время речи Линка или Ашпиза в ответ на[152] какое-то их возражение Таратута металлическим голосом крикнул: «Кто будет задерживать деньги, того мы устраним». В это время на диване мы сидели в таком порядке: юноша Шмит, я, Владимир Ильич и Таратута, и я видел, как Владимир Ильич дернул Таратуту за рукав, а среди Линка и его товарищей произошло какое-то замешательство. И это была, как я помню, единственная шероховатость в наших прениях.
Второй вариант (отречение Алексея от наследства и принятие его сестрами) также не давал нам полной уверенности: в младшей сестре, как в своем человеке, мы нисколько не сомневались, а вот Екатерина Павловна, находившаяся всецело под влиянием своего мужа, помощника присяжного поверенного Николая Адамовича Андриканиса, внушала нам большие сомнения.
На этом совещании с нашей стороны выступал главным образом Таратута, а Владимир Ильич, как я хорошо помню, не принимал участия в прениях, но внимательно всех выслушивал.
В дальнейшем прения сводились к тому, как бы наиболее безопасно можно было передать наследство партии. Все согласились, что в случае принятия наследства юным Шмитом ему будет невозможно передать такой значительный капитал теперь же без разрешения сиротского суда, и поэтому пришлось бы ждать три года до его совершеннолетия. Другое дело сестры: они жили в то время за границей и, следовательно, лично никакому риску не подвергались. Кроме того старшая сестра была уже совершеннолетняя, а младшая достигала совершеннолетия в 1908 г.; следовательно, и по закону, по достижении совершеннолетия, они могли распоряжаться имуществом без санкции сиротского суда. По всем этим соображениям совещание решило: Алексей Шмит подает заявление об отречении от наследства, а сестры принимают наследство и передают его партии. С этим мы и разъехались из Выборга. В Москве Сухаревский составил заявление об отречении Алексея от наследства и за подписью несовершеннолетнего подал его в Московский окружной суд. Собравши необходимые документы, я возбудил в том же суде ходатайство об утверждении Елизаветы Шмит в правах наследства к половине имущества, оставшегося после покойного Шмита, а присяжный поверенный М. А. Критский такое ходатайство возбудил от имени старшей сестры. В окружном суде дело окончилось довольно быстро и без всяких препятствий, несколько более времени потребовала процедура по исчислению наследственных пошлин.[153]
Теперь предстояло получить причитающуюся долю наследства и продать паи, но возникал вопрос, как это сделать, чтобы не возбуждать каких-либо подозрении со стороны фабрикантов Морозовых. Хотя моя доверительница Елизавета Павловна, по достижении совершеннолетия, формально могла распорядиться своим имуществом, но это не соответствовало традициям богатой буржуазии и могло бы вызвать нежелательные толки и, пожалуй, протесты со стороны родственников. Другое дело, если девушка выходит замуж и вкладывает свое приданное в коммерческое предприятие мужа. Поэтому было решено Елизавету Павловну фиктивно выдать замуж, хотя фактически она уже была женою Таратуты. Идея фиктивного брака принадлежала Владимиру Ильичу и была осуществлена Л. Б. Красиным, который подыскал ей фиктивного мужа в лице нашего товарища Александра Михайловича Игнатьева (члена боевой организации). К тому же Игнатьев, в глазах Морозовых, был не какой-либо «проходимец»: он был потомственный дворянин, за которого, по мнению буржуазии, могла выйти и дочь фабриканта. Фиктивный брак Елизаветы Павловны с Игнатьевым был заключен в Париже 11/24 октября 1908 г.
Однако надо было действовать скорее с получением наследства, ибо по Москве стали распространяться слухи, что жандармы охотятся за этими деньгами и не позволят большевикам получить шмитовское наследство. Передавали, что где-то в буржуазном обществе какой-то «либеральный» жандарм говорил об этом. Рабочие тоже широко знали о шмитовском наследстве. Так, например, по Пречистенским рабочим курсам я имел связь с молодыми рабочими, из коих один юноша в откровенной беседе с гордостью заявил мне: «А мы (т.-е. партия) скоро получим большое наследство после Шмита». Наконец, судебный пристав Московского окружного суда Соловьев, который в 1902 г. производил охранительную опись шмитовского имущества, тоже делал соответствующие предупреждения.
Теперь, когда перед нами открылись секретные архивы департамента полиции, мы знаем, что в 1908 г. и 1909 г. велась переписка между департаментом полиции и московской охранкой поводу наследства Шмита. Оказывается, департамент полиции «по свидетельству принадлежащего к партии помощника присяжного поверенного Михаила Александровича Михайлова» знал точно, что Н. П. Шмит завещал свое состояние (около 500 тыс. руб.) фракции большевиков, что младший его брат будто бы «по принуждению» большевиков выдал отречение от наследства и что, наконец, с целью облегчить получение наследства Елизавета Павловна Шмит вышла фиктивно за Игнатьева («ставленника Краси[154]на», как утверждает департамент полиции) и т. д (См. в деле Московского охранного отделения № 839, 1905 г., два отношения департамента полиции от 13 июня и 19 ноября 1908 г на имя Московского охранного отделения и сообщение начальника Московского охранного отделения от 17 марта 1909 г. на имя директора департамента полиции).
Имея в руках определение окружного суда об утверждении в правах наследства и доверенность от имени потомственной дворянки Елизаветы Павловны Игнатьевой, урожденной Шмит, явился я в контору товарищества мануфактур Викулы Морозова и Сº и приступил к переговорам с главным директором товарищества Иваном Внкуловичем Морозовым (родным дядей Елизаветы Павловны). То обстоятельство, что племянница хочет продать доставшиеся ей после брата паи и деньги вложить в «коммерческое дело» своего мужа, нисколько не удивило Ивана Викуловича: он признал это вполне естественным, но, как опытный коммерсант, хотел прижать меня ценою. Я сделал вид, что не тороплюсь с продажей и поспешил уйти, а он просил меня еще побывать у него. Я был у Морозова несколько раз, мы с ним жестоко торговались, но он был туг на прибавки. После каждого посещения я посылал в Париж телеграммы. Наконец, цену за пай, как я теперь припоминаю, удалось довести до 1 099 рублей.
Особенно медлить с продажей было нельзя и, получив согласие из Парижа, я заявил Морозову, что согласен продать паи по договоренной цене, но под условием немедленной уплаты всей следуемой суммы. Наконец, наступил назначенный для расплаты день. Не скрою, я тогда очень волновался, ибо было бы очень обидно, если бы в последний момент жандармы арестовали меня вместе с громадным капиталом, принадлежащим партии. В 10 минут рысак доставил меня с Варварки (где помещалась контора Морозовых) на Кузнецкий мост в отделение Лионского кредита, где тотчас же и были сданы для перевода а Париж по телеграфу все причитающиеся на долю Елизаветы Павловны деньги. К сожалению, у меня нет копии определения окружного суда об утверждении Елизаветы Павловны в правах наследства (где точно указана наследственная сумма), но хорошо помнится мне, что было послано до 190 тыс. рублей золотом. Елизавета Павловна с своей стороны тоже припоминает, что в Париже было получено 510 тыс. франков, что по тогдашнему курсу составляет те же 190 тыс. рублей.
Выходя из Лионского кредита, от радости я не чувствовал под собой земли: ну, думаю, если теперь меня арестуют, то ничего кроме квитанции в отсылке денег у меня не найдут.[155]
Но меня не арестовали и даже никогда не допрашивали по этому делу. Я до сих пор не могу понять, как департамент полиции и московская охранка, усердно наблюдавшие за этими деньгами, могли допустить, чтобы у них из-под носа мы могли утащить такой громадный капитал. Не могу также понять, почему и впоследствии меня не привлекли к ответственности: ведь в окружном суде и в конторе Морозовых хорошо было известно мое имя.
Присланные мною деньги, естественно, значительно улучшили финансы партии: об этом между прочим говорит и Надежда Константиновна Крупская в своих воспоминаниях о Владимире Ильиче *.
Как помнится, вскоре после отсылки денег, а именно в марте 1909 г., я получил телеграмму с просьбой приехать в Париж. Еду и поражаюсь контрастом в природе: около Москвы в полях снег, а в Париже ярко светит весеннее солнышко и распустились прекрасные каштаны. Первым делом являюсь к Таратуте и Елизавете Павловне, а затем вместе с Таратутой отправляемся к Владимиру Ильичу. Квартира, в которой тогда жил Владимир Ильич с Надеждой Константиновной, поразила меня своей простотой. Столы, скамьи, табуреты из соснового дерева, некрашенные, много книг — таково было более чем незатейливое убранство маленькой, но чистенькой квартирки, где все вещи были установлены в порядке. Чувствовалось во всем, что хозяева любят чистоту и порядок. Во время своего пребывания в Париже я был в квартирах нескольких наших эмигрантов и по совести могу сказать, что обстановка у Владимира Ильича была самая демократическая.
Начались наши совещания, в которых главную роль играли Владимир Ильич и Таратута. Здесь я впервые узнал, что Игнатьев согласился на фиктивный брак только под условием, что партия обеспечит ему и развод. Мне предложили принять на себя хлопоты и по этому делу. А между тем бракоразводные дела в условиях того времени были самые неприятные: приходилось выступать в духовной консистории, где решительно ничего не делали без взяток, приходилось перед попами при помощи лжесвидетелей доказывать нарушение кем-либо из супругов «святости брака прелюбодеянием». Но ради интересов партии пришлось взвалить на себя это неприятное по тем временам дело.
Здесь же, в Париже, я узнал, что муж Екатерины Шмит — Н. А. Андриканис — не хочет выдавать Большевистскому[156] центру все деньги, полученные им из наследства покойного Шмита. Случилось именно то, чего мы опасались в «Пикируках». Упорство Андриканиса дошло до того, что Большевистский центр вынужден был обратиться за содействием к третейскому суду. Председателем третейского суда (супер-арбитром) был избран представителями спорящих сторон известный эсер М. А. Натансон, который в то время жил в эмиграции в Париже.
Третейскими же судьями (представителями сторон) были:со стороны Большевистского центра два члена партии эсеров, которые фигурировали на суде, как частные лица, а не как представители партии эсеров. Судьями со стороны Андриканиса были один эсер и один беспартийный левый. Таким образом для разрешения конфликта с Андриканисом большевики не вступали ни в какие отношения с партией эсеров. Состав третейского суда был обусловлен категорическим требованием Андриканиса: он подал заявление о своем выходе из с-д. партии и потребовал, чтобы в составе суда не было ни одного ни настоящего, ни бывшего с.-д. Пришлось подчиниться этому требованию, ибо в противном случае Б. Ц. ничего не получил бы от Андриканиса.
Во время моего пребывания в Париже третейского разбирательства не происходило, но, помню, один раз я, Владимир Ильич и Таратута были на квартире у Натансона и говорили с ним о наследстве после Шмита, но это не было формальное заседание третейского суда. После я слышал, что по решению этого суда Андриканис выдал партии только половину или даже одну треть того, что получила Екатерина Павловна после покойного брата. Какие мотивы были у суда, я не знаю. Меня всегда удивляло это решение, ибо Андриканис, кроме 190 тыс. руб., полученных Екатериной Павловной после брата, тотчас же после его смерти ликвидировал принадлежавший покойному фабричный магазин на Неглинной (стоивший приблизительно 60 тыс. руб.) и дебиторскую задолженность в размере 30-40 тыс. руб. (знаю обо всем этой со слов Алексея Шмита). Ни денег, ни отчета в израсходовании денег Андриканис не представил Елизавете Павловне.
Несмотря на невыгодность решения третейского суда, Большевистский центр все-таки подчинился этому решению, но дело этим не кончилось. На защиту Андриканиса неожиданно встал лидер меньшевиков Мартов и в своей брошюре «Спасители или упразднители» выступил с гнусным обвинением в «экспроприации партийных денег Большевистским центром». Набросив тень всяких подозрении и обвинений на Таратуту, Мартов извратил сущность третейского разбирательства, утверждая, что спор происходил между БЦ и ЦК[157]партии с.-д. и что Андриканис в этом споре будто бы поддерживал ЦК. В действительности же, как мы видели, спор был не с ЦК, а с Андриканисом, который никаких денег не передавал и не думал передавать ЦК, а просто лично воспользовался частью денег, принадлежащих большевикам согласно воле Н П Шмита. В ответ же на обвинении, предъявленные к Таратуте Владимир Ильич, Зиновьев, Иннокентий и Каменев подали такое заявление: «Мы заявляем, что все дела (т.-е. Андриканиса. — С. Ш.) т. Виктор (Таратута. — С. Ш.) вел вместе с нами, по нашему поручению, под нашим контролем. Мы целиком отвечаем за это дело и протестуем против попыток выделить по этому делу т. Виктора» **.
В заключение скажу несколько слов о бракоразводном процессе. По тогдашним законам дело это было подсудно Петербургской духовной консистории и потребовало нескольких моих поездок в Питер. Секретарь, главный вершитель всех консисторских дел, сразу почувствовал, что в этом деле консистории можно хорошо поживиться, и долго не двигал нашего дела, ссылаясь на перегруженность консистории другими делами. Пришлось с жалобой на «саботаж» обратиться в так называемый «святейший синод». После этого дело немного подвинулось вперед, а перед допросом свидетелей, которые должны были установить «прелюбодейство» Игнатьева, дело опять затормозилось. Тогда по соглашению с приятелями Игнатьева, которые должны были фигурировать в качестве «лжесвидетелей», я заявил консистории, что свидетели мои будто бы уже переехали на жительство в Иваново-Вознесенск и просил дело для допроса свидетелей незамедлительно переслать в этот город. Таким образом ссылка на «перегруженность» консистории отпала. Дело было быстро отправлено в Иваново-Вознесенск, где допрос свидетелей производился уже не коллегией духовных отцов (которые обычно путем каверзных вопросов всегда стремились сбить «свидетелей», удостоверявших, конечно, то, чего они никогда не видели), а мелким полицейским чиновником. Ему мы просто продиктовали показания свидетелей и при прощании вручили небольшую «благодарность». Таким образом в течение одного дня мы сделали то, на что в духовной консистории понадобилось бы несколько месяцев. Далее дело уже пошло быстро. На основании свидетельских показании духовная консистория вынесла решение: брак расторгнуть и возложить на Игнатьева, как на виновную сторону, «церковную эпитемью и семилетнее безбрачие». Затем решение духовной консистории после моей беседы с обер-прокурором было утверждено «святейшим синодом».[158]
Мы долго смеялись с А. М. Игнатьевым, когда я вручил ему бумажку о «церковной эпитемье и семилетнем безбрачии».
Так закончились благополучно мои хлопоты по реализации наследства после покойного Шмита, оставленного в пользу большевиков. Была тогда черная реакции, партия глубоко ушла в подполье, деньги были крайне нужны. Исполнивши в точности поручение партии и повидавшись за время моих хлопот несколько раз с Владимиром Ильичем, я получил большое нравственное удовлетворение.[159]

* Н. Крупская «Воспоминания о Ленин», ч. I и II. 1932 г., стр. 141-142
**Каменев «Две партии», с предисловием Ленина, изд. 1924 г., стр. 180-184
Tags: Ленин, статьи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment